Фронтовой путь Макаяна рассматривается не как героическая хроника, а как постепенное разрушение его представлений о долге, медицине и государстве.
Польша дала ему славу. Норвегия — ранение. Балканы — усталость. Восточный фронт — моральный крах. Берлин — возможность завершить войну уже другим человеком.
Медицинская группа была отрезана от транспорта. Макаян распределял раненых по шансам пережить ближайшие часы, а не по званиям.
Операции проводились при нестабильном освещении. Когда закончились стандартные шины, использовали доски от ящиков.
История о сорока спасённых пациентах стала основой его ранней репутации, хотя точное число выживших осталось неизвестным.
Когда охрана лагеря была нарушена, Макаян принял участие в обороне раненых, хотя формально оставался медицинским офицером.
Он потерял много крови и несколько недель не мог самостоятельно ходить.
Сначала язык изучался как военный инструмент, но позднее позволил Макаяну понимать пленных без посредников.
Госпиталь несколько раз переносили. Макаян разработал порядок упаковки инструментов, позволявший развернуть операционную менее чем за час.
Помимо ранений врачи столкнулись с обезвоживанием, заражением ран и нехваткой чистой воды.
Сослуживцы впервые заметили, что Макаян может работать сутками, а затем внезапно проваливаться в глубокий сон прямо на полу.
Макаян требовал лечить советских пленных и местных жителей. Командование воспринимало это как нарушение дисциплины.
Он начал видеть умерших пациентов и слышать голоса после окончания смены.
Решение не эвакуировать часть пациентов стало для него доказательством того, что система перестала считать людей людьми.
Макаян увидел разрушенный Берлин, но отказался посетить академию и прежние квартиры.
По версии Бугорка, он хранил старый немецкий врачебный знак рядом с советской наградной планкой.
Он не вернулся к родителям и не пытался восстановить прежние связи, считая свою прошлую жизнь завершённой.